Догоняющая риторика: можно ли в России устроить технологический прорыв.

Александр Рубцов, руководитель Центра философских исследований идеологических процессов Института философии РАН.

Расчеты на прорыв, на то, что российская экономика может быстро догнать мировых лидеров, во многом основаны на устаревшем советском опыте.

Идеологии определяются ключевыми словами. В России из последних циклов можно выделить три: модернизацию сменили традиция и скрепы, а теперь доминирует риторика прорыва. Это возврат к идее обновления, но с другим, революционным темпоритмом. Если модернизация — это процесс, то прорыв — это результат, скачкообразный и почти чудесный. За всем этим стоят определенные представления о характере задач и особенностях процесса, вообще и сейчас. Эти представления не всегда проговариваются, в них много неочевидного и не до конца осмысленного.

Цена прорыва

На последнем съезде «Единой России» Владимир Путин заявил: «Мир в целом находится в состоянии трансформации, очень мощной, динамично развивающейся трансформации, и если мы вовремя не сориентируемся, если мы вовремя не поймем, что нам нужно делать и как, отстать можем навсегда». Констатация отставания сочетается с историческим оптимизмом: надо только вовремя сориентироваться и понять, что делать.

Эта же тема затрагивалась в интервью Дмитрия Медведева российским телеканалам. Премьер рассказал, что правительство нашло 8 трлн руб., необходимых для совершения этого прорыва, а точнее, на выполнение майского указа президента о национальных целях развития до 2024 года.

Год назад в аналогичном интервью Медведев также говорил о перспективе прорыва, в том числе и о его темпах: «Есть шансы, но медлить уже нельзя. Нужно заскакивать в идущий и ускоряющийся поезд. Потому что этот поезд, надо по-честному сказать, набрал обороты сначала без нас». И тоже не без оптимизма: в прошлом веке смогли — сможем и в нынешнем.

За этими ситуативными высказываниями часто стоит определенная историческая модель: Россия вообще движется рывками и в решительные моменты, вздыбленная прозорливым руководством, совершает очередной подвиг преодоления отставания. Часто такой график приписывают особенностям национального характера: пусть наша модернизация вечно догоняющая, зато героическая и с эпизодами опережения. Однако меняющийся характер развития не обязан оглядываться на характер отдельных наций — эпоха догоняющих модернизаций может просто закончиться. В этом плане особенно интересно сравнение ситуаций с прорывом в прошлом веке и сейчас.

Новая Россия vs СССР

Прорыв в научно-технологической и производственной сферах, осуществленный в СССР в середине XX века, является для нас предметом гордости и отчасти подражания. Тем более необходимо разбираться в особенностях этого прорыва на фоне нынешней специфики.

В тот раз успех был обеспечен силовой форсированной мобилизацией, ценой интенсивной эксплуатации населения и ограбления внутренней колонии. Альтернатива — создание условий, в которых агенты развития сами рвутся участвовать в процессе, преследуя собственные интересы и конкурируя за открывающиеся возможности. Уже в конце прошлого века потенциал мобилизационных моделей был исчерпан: страны, догоняющие уходящий поезд, делали это не пинком сзади, а в интересах всех участников процесса. Даже политически консервативный Китай модернизируется сейчас не из-под палки. У нас же при всей рыночной риторике инновационный процесс пытаются организовать более инициативами государства, а не изменением институциональной среды.

Это проявляется в хроническом желании руководства вздыбить страну на очередной прорыв, даже когда нет ясности в стратегии реализации идеи. Дмитрий Медведев сетует: «Бизнес должен вкладываться в современные технологии. Мне лет десять назад приходилось туда компании буквально загонять». Но с тех пор положение дел не изменилось, а все идеи обновления носят весьма ограниченный характер: в новые инновационные структуры бизнес придется загонять теми же методами и с тем же результатом.

Прорыв СССР был связан в основном с тяжелой промышленностью и оборонной индустрией, а также с наукой, работавшей на ту же войну (ядерные вооружения) и отчасти на идеологию (космос). Сейчас главные составляющие чужих экономических чудес ориентированы на массовое потребление и соответствующие рынки. СССР запомнился ракетами, Т-34 и автоматом Калашникова, но не придумал ничего прорывного для человека. Даже среднетехнологичный ширпотреб осваивал с трудом: за «Шарпом», а не «Спидолой» советские люди гонялись не только из низкопоклонства перед Западом.

Сейчас с некоторым напряжением, но все же можно представить себе прорыв в создании гиперзвуковых носителей с ядерными реакторами на борту, однако возможности прорыва в изобретении, разработке и производстве чего-либо «человеческого» даже не обсуждаются. И не очень ясно, как их вообще обсуждать — в какой философии и на какой предметности, с какой отраслевой ориентацией.

Советский научно-технологический модерн был ориентирован на практический результат, в отличие от нынешнего идеологического и пропагандистского постмодерна, работающего на формальные показатели, а в итоге на преимущественную симуляцию отчетности. Трудно себе представить, что Берия ставит перед «шарашкой» задачу не создать атомную бомбу, а войти в топ-5 по количеству статей, опубликованных в индексируемых журналах по ядерной физике, и отчитывается в этом перед Сталиным. При нынешних нарциссических установках, наоборот, трудно представить себе какое-либо более прагматичное целеполагание. Есть гарантии, что цели не будут достигнуты и под ударом окажутся как исполнители, так и имидж самого политического руководства — основа легитимности существующего порядка.

СССР унаследовал учрежденную еще Петром Великим академию и создал на ее основе уникальное по статусу и мощи образование — Академию наук СССР, позднее преобразованную в РАН, а теперь превращенную в «клуб академиков». В СССР одна только идея сломать систему академической и отраслевой науки и все перестроить по модели американских университетов послужила бы сигналом для репрессивной психиатрии.

Ближе к концу советского периода, конечно, появлялись признаки распила средств на научно-технологический прорыв, но все же в ограниченных масштабах в сравнении с нынешними. Сейчас набирает силу двуединый процесс: легальные, но бессмысленные расходы на околонаучную бюрократию и более или менее теневые истории, по итогам которых до реальных исполнителей доходит ничтожная доля средств. Если этот прорыв не зашить, как дыру в кармане, рассчитывать на преодоление отставания не приходится.

И, наконец, СССР был едва ли не образцом уважения к науке — при всех идеологических вмешательствах и гонениях. Общество, построенное на основе именно научной идеологии, как научный вывод, просто не могло не иметь передовой науки. Поэтому и АН СССР была островком интеллектуальной независимости и свободы. Это касалось как управления процессом производства знания, в который особенно не вмешивались инстанции вроде Госплана, так отчасти и политики (яркий пример — неудачная попытка лишить Андрея Сахарова звания академика). Сейчас наука в России управляется все более административно и извне. Подобную бюрократизацию планирования и отчетности вряд ли можно вспомнить в истории, причем не только отечественной.

При этом научно-технологический прорыв, осуществленный в СССР, был весьма специфическим, и вряд ли на него можно ориентироваться в наше время и в современном мире. В прошлом веке мы уже не смогли того, что сейчас делает частью мировой элиты и лидеров, и тех, кто их успешно догоняет. Ориентироваться на прежний стиль и тот опыт — значит заранее обречь страну на вечное отставание.

Разговоры о том, что мы только сейчас начали создавать основу для прорыва, поскольку до этого боролись за выживание, вряд ли что-то оправдывают. Скорее наоборот: мы не начали научно-технологического прорыва, когда денег было немерено, и беремся за такие мегапроекты сейчас, когда все хуже и с деньгами, и с эффективностью их якобы целевого освоения.

Постоянный рефрен о том, что начинать надо срочно и времени на раскачку нет, скоро может праздновать десятилетний, если не 15-летний юбилей. А острота ситуации — в том, что отставания сейчас и в самом деле становятся необратимыми. Система управления указывает науке горизонты, которые ей надлежит покорить, и перестраивает науку по-своему, сугубо административному усмотрению, даже не задумываясь о необходимости радикальной трансформации самой себя. Зону прорыва ищут не там, где потеряли, а там, где якобы светло, а это тупик.

rbc.ru