Против политики идентичности.

Фрэнсис Фукуяма

Тема новой американской гражданской войны стала политически корректной в американских СМИ после избрания президентом США Дональда Трампа. Относительно недавно эта тема проникла и в наши масс-медиа, внушая нашему кризисному обществу своеобразный оптимизм. Согласно одному известному соцопросу, проведенному весной этого года в США, 31% американцев считают возможным начало гражданской войны в США в течении ближайших пяти лет. В чем причина подобного рода тревожных ожиданий? Имеют ли они под собой серьезные основания? Ведь материальный достаток в США, казалось бы, закрывает возможность подобного сценария. Однако, как свидетельствуют исследования, причины возникновения гражданских войн всегда непрямо соотносятся с экономическим базисом. И в этом отношении материальное проходит через призму идеального.

В этом плане известный американский политолог Фрэнсис Фукуяма (автор нашумевшего в 1990-е «Конца истории»), по существу, и описывает складывание предпосылок для глубокого внутреннего конфликта в США и шире — на Западе в своем последнем эссе «Против политики идентичности», опубликованном на известном американском аналитическом ресурсе Foreign Affairs. В качестве методологической основы Фукуяма использует модную в современной социологии категорию «идентичности». Его работа демонстрирует, как историю или современное состояние можно описать через движение «идентичностей». Как это, например, можно сделать в отношении объяснения предательства западных левых прежних революционных идеалов.

Новый трайбализм и кризис демократии

Нескольких десятилетий назад мировая политика начала переживать драматическую трансформацию. С начала 1970-х годов до первого десятилетия нынешнего века число избирательных демократий увеличилось с 35 до более 110. За тот же период мировая продукция товаров и услуг увеличилась в четыре раза, и рост распространился практически на все регионы мира. Доля людей, живущих в крайней нищете, упала с 42% от мирового населения в 1993 году до 18% в 2008 году.

Но не все выиграли от этих изменений. Во многих странах, и особенно в развитых демократиях, экономическое неравенство резко возросло, поскольку выгоды от роста в основном были направлены на богатых и образованных. Возрастающий объем товаров, денег и людей, перемещающихся с одного места на другое, приводил к разрушительным изменениям. В развивающихся странах сельские жители, которые ранее не пользовались электричеством, внезапно оказались в крупных городах. Они стали смотреть телевизор и подключаться к Интернету через свои мобильные телефоны. Многочисленные новые средние классы возникли в Китае и Индии, но работа, которую они делают, заменила работу, до этого проделываемую средними классами в развитом мире. Производство неуклонно передвигалось из США и Европы в Восточную Азию и другие регионы с низкими затратами на рабочую силу. В то же время мужчины замещались женщинами на рынке труда, на котором все чаще доминирует сфера услуг, а низко квалифицированные рабочие оказались замененными умными машинами.

В конечном счете эти изменения замедлили движение ко все более открытому и либеральному миропорядку, который начал колебаться и вскоре стал меняться. Последним ударом стал глобальный финансовый кризис 2007—2008 годов и кризис в Европе, который начался в 2009 году. В обоих случаях политика, созданная элитами, вызвала огромные спады, высокий уровень безработицы и падение доходов миллионов простых трудящихся. Поскольку Соединенные Штаты и ЕС были ведущими образцами либеральной демократии, то эти кризисы повредили репутацию всей системы, в целом.

Действительно, в последние годы количество демократий сократилось, и демократия отступила практически во всех регионах мира. В то же время многие авторитарные страны, возглавляемые Китаем и Россией, стали более настойчивыми. Некоторые страны, которые, казалось, были успешными либеральными демократиями в 1990-е годы, включая Венгрию, Польшу, Таиланд и Турцию, отошли назад к авторитаризму. Арабские восстания 2010−2011 годов разрушали диктатуры на всем Ближнем Востоке, но там мало продвинулись в демократизации. Вслед за ними утвердились деспотические режимы, а гражданские войны доломали Ирак, Ливию, Сирию и Йемен. Более удивительным и, возможно, даже более значительным был успех популистского национализма на выборах, проведенных в 2016 году в двух самых прочных либеральных демократиях в мире: в Великобритании, где избиратели решили покинуть ЕС, и в США, где Дональд Трамп учинил шокирующее предвыборное расстройство в гонке за президентским постом.

От экономической политике к политике идентичности.

Все эти события каким-то образом связаны с экономическими и технологическими сдвигами в глобализации. Но они также коренятся в другом феномене: подъеме политики идентичности. По большей части политика ХХ века определялась экономическими проблемами. Слева политика была сосредоточена на рабочих, профсоюзах, программах социального обеспечения и политике перераспределения. Напротив, правая была в основном заинтересована в сокращении размеров правительства и продвижении частного сектора. Однако сегодня политика меньше всего определяется экономическими или идеологическими проблемами, а больше — вопросами идентичности. Теперь во многих демократических странах левые уделяют меньше внимания созданию широкого экономического равенства, но в большей степени содействуют интересам самых разных маргинальных групп, таких как этнические меньшинства, иммигранты и беженцы, женщины и представители ЛГБТ сообщества. В то же время, правая переосмыслила свою основную миссию в патриотическую защиту традиционной национальной идентичности, которая часто прямо связана с расой, этнической принадлежностью или религией.

Политика идентичности стала главной концепцией, которая объясняет многое из того, что происходит в глобальных делах.

Этот сдвиг отвергает давнюю традицию, которая, по крайней мере, с Карла Маркса, рассматривает политическую борьбу как отражение экономических конфликтов. Но важным в материальном интересе является то, что люди мотивированы и другими вещами, которые лучше объясняют сегодняшний день. Сейчас во всем мире политические лидеры мобилизуют последователей вокруг идеи о том, что их достоинство было оскорблено и должно быть восстановлено.

Конечно, в авторитарных странах такие призывы — это старый кафтан. Президент России Владимир Путин рассказывает о «трагедии» распада Советского Союза и отвергает Соединенные Штаты и Европу за то, что они воспользовались слабостью России в 1990-е годы, чтобы расширить НАТО. Президент Китая Си Цзиньпин ссылается на «столетнее унижение» своей страны, период иностранного господства, начавшийся в 1839 году.

Но возмущение по поводу унижений стало мощной силой и в демократических странах. Движение Black Lives Matter (BLM) возникло, как отклик на серию широко распространенных полицейских убийств афроамериканцев. Оно вынудило весь мир обратить внимание на жертв жестокости полиции. В студенческих городках колледжей и в офисах в Соединенных Штатах женщины кипят от кажущейся эпидемии сексуальных домогательств и нападений. Они пришли к выводу, что их сверстники — мужчины просто не считают их равными. Права транссексуалов, которые ранее не были широко признаны как отдельные цели для дискриминации, стали причиной новой активности. И многие из тех, кто голосовал за Трампа, жаждали лучших времен в прошлом, когда, как считали они, их место в их собственном обществе было более безопасным.

Снова и снова группы начинают полагать, что их идентичность — будь то национальная, религиозная, этническая, сексуальная или иная — не получает адекватного признания. Политика идентичности уже не является второстепенным явлением, разыгрываемым только в разреженных пространствах университетских кампусов, или предпосылкой для борьбы с низкими ставками в «культурных войнах», пропагандируемых средствами массовой информации. Вместо этого политика идентичности стала главной концепцией, которая объясняет многое из того, что происходит в глобальных делах.

Это ставит современные либеральные демократии перед серьезной проблемой. Глобализация привела к быстрым экономическим и социальным изменениям и сделала эти общества гораздо более разнообразными, рождая требования о признании со стороны групп, которые когда-то были невидимы для общества. Эти требования привели к обратной реакции среди других групп, которые чувствуют потерю статуса и чувство падения в социальном пространстве. Демократические общества разрываются на сегменты, основанные на все более узких идентичностях, угрожая возможности обсуждения и коллективных действий со стороны общества в целом. Это дорога, которая ведет только к разлому государства и, в конечном счете, к беде. Если такие либеральные демократии не смогут вернуться к более универсальному пониманию человеческого достоинства, то они обрекут самих себя и мир на продолжение конфликта.

Третья часть души

Большинство экономистов полагают, что люди мотивированы стремлением к материальным ресурсам или товарам. Эта концепция человеческого поведения имеет глубокие корни в западной политической мысли и составляет основу большинства современных социальных наук. Но в ней не учитывается тот фактор, который осознали еще классические философы. Решающее значение имеет стремление к личному достоинству. Сократ считал, что такая потребность сформировала интегральную «третью часть» человеческой души, которая сосуществовала с «желаемой частью» и «расчетной частью». В «Государстве» Платона он назвал это θυμός, что неточно переведено на английский язык как «дух».

В политике θυμός выражается в двух формах. Первое — это то, что я называю «мегалофимия»: желание быть признанным высшим. Не демократические общества основывались на иерархиях, и их вера в присущее превосходство определенного класса людей — дворян, аристократов, королевских дворов — была фундаментальной для общественного порядка. Проблема с мегалофимией заключается в том, что для каждого человека, признанного высшим, гораздо больше людей считаются низшими, и они не получают общественного признания своей человеческой ценности. Мощное чувство негодования возникает, когда его или их не уважают. И столь же сильное чувство — то, что я называю «изофимия» — значит, что люди хотят, чтобы их видели так же хорошо, как и всех остальных.

Подъем современной демократии — это история триумфа изофимии над мегалофимией. Общества, признававшие права лишь небольшого числа элит, были заменены теми, которые признали всех по своей природе равными. В течение ХХ века общества, стратифицированные классом, стали признавать права простых людей, а народы, которые находились под властью колониализма, искали независимости от «высших» наций. Великая борьба в политической истории США против рабства и сегрегации, за права трудящихся и равенство женщин была обусловлена требованиями того, чтобы политическая система расширила круг лиц, которых она признала полноценными людьми.

Но в либеральных демократиях равенство по закону не ведет к экономическому или социальному равенству. Дискриминация продолжает существовать в отношении самых разных групп, а рыночная экономика создает большое неравенство в отношении присвоения плодов. Несмотря на их общее благосостояние, Соединенные Штаты и другие развитые страны в течение последних 30-ти лет значительно увеличили неравенство в доходах. Значительные части их населения страдают от застоя в доходах, а некоторые слои общества сталкиваются с падением социальной мобильности.

Воспринимаемые угрозы своему экономическому статусу могут помочь объяснить рост популистского национализма в Соединенных Штатах и в других странах. Американский рабочий класс, определяемый как люди со средним или ниже образованием, не преуспел в последние десятилетия. Это отражается не только в застойных или снижающихся доходах, потере рабочих мест, но также и в социальном надломе. Для афроамериканцев этот процесс начался в 1970-х годах, спустя десятилетия после Великой миграции, когда чернокожие перебрались в такие города, как Чикаго, Детройт и Нью-Йорк, где многие из них нашли работу на скотобойнях, сталеплавильных заводах или в автомобильной промышленности. Поскольку эти сектора сокращались, и мужчины начали терять рабочие места из-за деиндустриализации, последовала серия социальных бедствий, включая рост уровня преступности, эпидемию кокаина и ухудшение семейной жизни, что помогло передать бедность из одного поколения в другое.

За прошедшее десятилетие подобный социальный распад распространился и на белый рабочий класс. Опиоидная эпидемия уничтожает белые сельские рабочие сообщества по всей территории Соединенных Штатов. В 2016 году тяжелое употребление наркотиков привело к более чем 60 тыс случаев смертей от передозировки, что примерно вдвое превышает число смертей от дорожно-транспортных происшествий в стране в течении года. Ожидаемая продолжительность жизни для белых американских мужчин упала между 2013 и 2014 годами, что очень необычно для развитых стран. И доля белых детей, растущих в рабочих семьях с одним родителем, выросла с 22% в 2000 году до 36% в 2017 году

Но, возможно, одним из самых больших драйверов национализма, который отправил Трампа в Белый дом (и заставил Соединенное Королевство проголосовать за выход из ЕС), стало восприятие «невидимости». Обиженные граждане, опасающиеся потери своего статуса среднего класса, указывают обвиняющим пальцем вверх на элиты, которые, по их мнению, не видят их, но также и вниз на бедных, которых, по их мнению, несправедливо поддерживают. Экономическое бедствие часто воспринимается людьми, скорее, как потеря идентичности, чем потеря ресурсов. Тяжелая работа должна придавать человеку достоинство. Но многие белые рабочие американцы считают, что их достоинство не признается, и что правительство дает необоснованные преимущества людям, которые не хотят играть по правилам.

Эта связь между доходом и статусом помогает объяснить, почему националистические или религиозно-консервативные призывы влияют больше, чем призывы традиционных левых, базирующиеся на экономических основаниях. Националисты говорят, что они недовольны следующим: раньше они всегда были главными в великой нации, но иностранцы, иммигранты и элиты сговорились отодвинуть их. «Ваша страна — уже не ваша, — говорят они, — и вас не уважают на вашей собственной земле». Религиозные правые рассказывают похожую историю: «Вы являетесь членами великой общины верующих, преданной неверующими. Это предательство привело к вашему обеднению и является преступлением против Бога».

Распространенность подобных нарративов — вот причина, почему иммиграция стала таким спорным вопросом в очень многих странах. Как и торговля, иммиграция повышает общий ВВП, но она не приносит пользы всем группам в обществе. Почти всегда этнические меньшинства считаются угрозой культурной самобытности, особенно когда трансграничные потоки людей стали столь массовы, как в последние десятилетия.

Однако гнев по поводу иммиграции не может объяснить, почему националистические правые в последние годы захватили избирателей, которые ранее поддерживали левых, как в Соединенных Штатах, так и в Европе. Правый дрейф также отражает отказ современных левых от общения с людьми, относительный статус которых упал в результате глобализации и технологических изменений. В прошлые эпохи прогрессисты призывали к совместному противостоянию эксплуатации и обидам со стороны богатых капиталистов. «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!». В Соединенных Штатах избиратели из рабочего класса подавляющим большинством поддерживали Демократическую партию от эпохи ее Нового курса в 1930-х годах вплоть до подъема Рональда Рейгана в 1980-х годах. И европейская социал-демократия строилась на основе профсоюзного движения и солидарности рабочего класса.

Но в эпоху глобализации большинство левых партий изменили свою стратегию. Вместо того, чтобы строить солидарность с крупными коллективами, такими как рабочий класс или экономически эксплуатируемыми, они начали фокусироваться на все меньших группах, которые считали себя маргинальными в специфических и уникальных сферах. Принцип всеобщего и равного признания мутировал в призывы к особому признанию. Со временем это явление мигрировало слева направо.

eadaily.com