От потомков переселенцев у нее остались агрессия и комплексы неполноценности.

Владимир ШТОЛЬ Александр ЗАДОХИН

Формирование американской модели внешней политики проходит под влиянием ряда факторов. Это прежде всего «островная» психология и первичный общинный изоляционизм первой волны английских переселенцев и где-то в глубине подсознания наследство протестантской (англиканской) религиозной идеологии Англии, и далее – индивидуализм и целеустремлённость пионеров Дикого Запада. Повторяя алгоритм пионеров в освоении Дикого Запада, в Америку, желанную им страну обетованную, устремляются новые волны иммигрантов из Старого Света. Теперь они завоёвывают Америку подобно тому, как в XIX в. завоёвывался Дикий Запад.

Известный американский историк Артур Шлезингер-мл. в своём исследовании «Циклы американской истории» отмечает, что успехи во всех сферах жизнедеятельности державы определялись, с одной стороны, «состоянием умов» боровшегося реально за выживание американского иммигрантского общества, а с другой – «религиозной точкой зрения на свою национальную судьбу, которая истолковывала появление и существование нашей (американской. – Авт.) нации как попытку Бога дать некое новое начало истории человечества», т. е. некую миссию по отношению ко всему Старому Свету, его традиционной иерархии и ценностей.

Мессианство как мироощущение исходит из того, что мир по определению несовершенен, следовательно, его необходимо изменить, спасти от катастрофы. А истоки самого этого понятия «мессия» надо искать в эпоху распространения мировых религий. В реальной жизни на роль мессии может претендовать отдельная личность, политическое движение, государство. Исторически на роль мессии, спасителя, претендовали все великие державы.

Российская империя имела свою великодержавную миссию. Её начало было положено религиозной идеей «Третьего Рима», культивируемой на протяжении нескольких столетий. В конечном счёте данная идея трансформировалась во внешнеполитическую миссию, заключающуюся в освобождении от османского ига православных славянских народов Балкан и в их единении под эгидой России.

Центральное место в концепции панславизма было отведено противостоянию между Россией и Европой. Это выражалось в создании и последующем обосновании концепции объединения/единения государств и народов славянской этнической и языковой группы перед экспансией романо-германского мира.

Как бы кто ни относился к этим идеям, но именно они поспособствовали осознанию национальной самобытности. Именно идеи славянофилов стимулировали развитие национального осознания, понимание самодостаточности собственной культуры. Приверженцы панславистской доктрины выступали за создание особого политического союза, а некоторые поддерживали идею создания объединённого государства всех православных и славян. Панславизму был присущ особый гуманистический потенциал – полное освобождение славян от власти иностранцев.

СССР заимствовал русскую традицию в виде социалистической идеи в качестве альтернативы европейской капиталистической модели.

Социалистическая идея в Советском Союзе обладала такой же чётко выраженной мессианской направленностью. СССР стремился не просто к распространению своего идеологического влияния, но и оказывал поддержку революционным движениям и социалистическим странам. Кроме того, Советский Союз считал в качестве своей важнейшей миссии на международной арене борьбу за укрепление и сохранение мира.

Осознание своего вклада в победу над фашистской Германией и милитаристской Японией, а также рост американской мощи в послевоенные годы привело к укреплению изначального мессианизма Соединённых Штатов Америки и веры в то, что США как государство являются божьим помазанником. Кроме того, американскую модель общества уже рассматривали в качестве чего-то универсального. С того момента началась экспансия американского образа мышления и жизни. В американском сознании укоренились представления о том, что популярность США в мире определяется лишь благодаря особым качествам их модели поведения.

Кроме того, в дальнейшем экспансия Америки содержала конкретные геоэкономические и геополитические интересы, связанные и с международной политикой, и с мировым товарным рынком.

Как отмечает профессор Е. П. Бажанов, «история человечества убедительно свидетельствует – всякий раз, когда какое-то государство набирало мощь, в нём рождались теории, обосновывающие его право и даже долг осуществлять экспансию, добиваться гегемонии на международной арене. И неважно, каким было данное государство – религиозным или атеистическим, коммунистическим или нацистским, авторитарным или демократическим, – рано или поздно оно начинает предпринимать попытки реализовать великодержавные теории на практике».

Для англо-американцев же и их переселенческих общин проблема определения направлений и пределов колонизации возникает по мере освоения территорий Северной Америки. Обычно в этом случае имеют в виду продвижение поселенцев на западные земли Северной Америки.

Американцы британского происхождения постепенно осваивали Запад, и лучше других это получалось… у лишённых героизма людей. В то время как испанские конкистадоры мчались по прериям на лошадях с саблями наперевес, тысячи англо-американских ковбоев занимались скотоводством, а другие добывали золото в предгорьях Сьерра-Невады.

Речь шла не просто об обретении территорий и ресурсов, а о влиянии именно самого процесса освоения земель Дикого Запада на формирование даже не государства, а американской нации. Интеллектуальная элита не могла определиться с геополитической конфигурацией и национальной идеей своего государственного образования.

Первоначально речь шла об отношениях британских колонистов с аборигенами Американского континента и разграничении земель проживания с ними.

Граница, как понятие, носила при этом ещё и ценностно-символический характер, который был необходим для национальной самоидентификации. Вопрос заключался не только в том, чтобы окончательно юридически зафиксировать границы страны. Именно поэтому Конституционный конвент 1787 г. долго вёл длительные дискуссии по этой теме, что не было связано с существовавшими разногласиями в Конвенте.

Дело в том, что за данный пионерам и поселенцами алгоритм экспансии сохранялся (и сохраняется по сей день). Англо-американцы не собирались останавливаться, но не могли решить, «как должно было происходить  расширение территории страны.

В дальнейшем все «пограничные» сомнения были оформлены в 90х годах XIX в. американским историком Фредериком Тёрнером (1861–1932 гг.) в концепции «теория границы», согласно которой колонизация Запада – определяющая черта американской истории. В ней особенности развития Американских Штатов объяснялись взаимодействием с так называемым фронтиром – территорией контакта англо-американцев и индейских племён, т. е. подвижной границы.

«Теория подвижной границы» оказала влияние на американское сознание всех последующих поколений американских политиков. Они и по сей день не хотят отказываться от идеи «подвижной границы». С одной стороны, это вроде бы устаревшая концепция, или «национальный миф», а с другой – сложившийся поведенческий стереотип, лёгший в основу менталитета американской нации.

Таким образом, данный подход говорил о готовности американцев продолжать и продолжать территориальную экспансию, включать и включать новые земли в состав американского государства лишь на том основании, что здесь поселились американцы, или под флагом освобождения колоний европейских держав.

Так была присоединена часть территории Мексики на том основании, что там были поселения американцев; отвоёвана у Испании Куба, которая получила статус независимого государства, но в течение длительного времени (1902–1961 гг.) находилась под полным контролем.

Англо-американцев волновала судьба не только соседних, ещё свободных земель, но и более отдалённых. Так, в первой четверти XIX в. в Южной Америке в результате восстаний против испанской короны в колониях возникают новые государства, которые были признаны американцами.

При этом геополитическое будущее самих Американских Штатов оставалось неясным для самих англо-американцев. Проблемы, связанные с расширением территории страны на весь континент, с объединением или размежеванием её частей, так и не были решены. Об этом говорит уже название государства «Соединенные Штаты Америки», т. е. всего континента. Американские политики считали, что земли их государства в конце концов протянутся от моря до моря и от Северного полюса до Панамского перешейка. В XIX в. военный министр США Джон Кэлхун (1825–1832 гг.) был убеждён, что «страсть к расширению была основным законом человеческого общежития». Отношение англо-американцев к вопросу о границе, как отмечали и американские исследователи, волновала Америку «вплоть до самой середины XX века» или, по крайней мере, память о сомнениях и волнениях предшествующих им поколений политиков.

Как представляется, ключом к пониманию американского национального сознания и политической стратегии страны является тот парадоксальный факт, что чем больше было неопределённого в судьбе Америки, тем настоятельнее у американцев была необходимость объявить о её «предопределённости». В этом проявлялся комплекс неполноценности. И именно этот алогизм являлся «главной созидающей и вдохновляющей силой нации», вдохновляющей на экспансию и лидерство. Такова была психология наследников «пионеров Дикого Запада».

Безусловно, важен и тот факт, что американское общество складывалось из иммигрантов. Причём каждая новая волна переселенцев, бегущих от притеснений или судебных преследований на своей родине, являлась не только мощным импульсом в их стремлении «мы можем и добьёмся», но и при случае отмщения своим обидчикам. У каждой волны иммигрантов, которые устремлялись в Соединённые Штаты Америки, перед глазами был образ богатой Америки и мечта найти себя, реализовать себя в этой стране.

У иммигрантов было сильное внутреннее стремление к выживанию и самоутверждению в новой среде, пройдя «чистилище» жёсткого естественного отбора (конкуренции). Но иммигранты, выжившие и преодолевшие свои комплексы неполноценности, становятся одним из источников развития Америки.

Тем самым, с одной стороны, в нацию вливалась «свежая кровь», происходило постоянное «омоложения» нации – повышение уровня её культурного разнообразия, конкуренции, а с другой – общество всё время оказывалось как бы в состоянии национальной неопределённости и самоутверждения, что рождало новые и новые комплексы неполноценности и фрустрацию, т. е. внутреннюю эмоциональную неуверенность, которая препятствовала национальной интеграции. И как одно из следствий комплекса неполноценности – агрессия, стремление к экспансии.

Иными словами, как отмечает Э. Д. Лозанский, иммигрировавший из СССР и проживающий за океаном, за тем или другим шагом внешней политики США могут стоять соответствующие поколения иммигрантов, особенно тогда, когда среди них появляются политические иммигранты. Можно назвать и конкретные персоналии.

Советник президента США по национальной безопасности, ярый антисоветчик и идеолог внешней политики США в период холодной войны З. Бжезинский, который родился на Западной Украине, находившейся в составе Польши, и уроженка Чехословакии М. Олбрайт, в свою бытность на посту государственного секретаря США активно продвигали идею приёма в НАТО страны Восточной Европы.

А в косовском конфликте в Югославии США фактически поддержали албанских сепаратистов именно в то время, когда во главе ЦРУ стоял выходец с Балкан, албанец Дж.Тенет.

Западно-украинская диаспора США и Канады поддерживала экстремистские националистические движения на Украине, а еврейские общины – антипалестинскую политику Израиля.

Есть основания утверждать, что экспансионистское начало внешней политики США – это и есть «возвращение» иммигрантов на свою родину с целью осуществления всё той же миссии – освобождения или утверждения в ней американского видения жизни. В этом смысле они выступают именно миссионерами. Одновременно это подсознательное и сознательное стремление доказать ей свою самодостаточность в новом приобретённом качестве или, напротив, отомстить за прошлые обиды или похвастаться своими успехами. В этом плане процесс развития Америки бесконечен. Это государство принимало, принимает и будет принимать изгоев со всего мира, в том числе политических иммигрантов или обиженных судьбой на своей родине. В ряде случаев политические иммигранты инициируют перевороты, революции, контрреволюции, «цветные революции» у себя на родине.

Так или иначе, постепенно расширяется пространство американского национального сознания и готовится почва для глобализации мира под началом Соединённых Штатов. Строится ли мировая империя, или США формируют мировую глобальную цивилизацию, пока нельзя однозначно утверждать.

И до Америки были попытки взять на себя роль глобальной державы – некоего подобия Вечного Рима. Как известно, они закончились неудачно. Это Италия и Германия, которые претендовали не только на мировую геополитику и переустройство мира. Одна считала себя продолжением Вечного Рима, другая Священной Римской империи германской нации (962– 1806 гг.), и даже наследников мифической древней цивилизации «ариев».

В свою очередь, отцы-основатели Соединённых Штатов были искренне убеждены, что создают новую мировую цивилизацию, и в этом видели свою миссию. Они утверждали: «Мы в состоянии начать мир заново, такого не было в истории человечества со времени Ноя».

И за океаном действительно сформировалась новая оригинальная культура. Утвердившиеся в борьбе за освоение нового континента американцы стали считать себя людьми, избранными Богом, народом-мессией и «Израилем нашего времени». Более того, «непременно в Америке». И далее: «От спасения у себя в стране был один лишь короткий шаг к идее спасения мира».

Частью гражданской идеологии США, как уже отмечалось, является американский мессианизм, поэтому изначальное предназначение американского Госдепартамента и, очевидно, ЦРУ быть «соглядатаем» за мировым порядком и особо – за соблюдением «прав человека» в других странах.

Такое понимание оформилось в период холодной войны, когда СССР, воодушевлённый победой над фашистской Германией, стал претендовать на мировое лидерство как в политике, так и в глобальном цивилизационном развитии. В ответ на идеологическую экспансию Советского Союза США взяли на себя роль «защитника свободы и демократических ценностей, борца с тоталитаризмом».

Так, в мировой политике столкнулись не просто две сверхдержавы, а произошло столкновение двух концепций видения будущего. В отличие от гонки вооружений, поглощающей ресурсы двух сверхдержав, и при неопределённости образа будущего человеческой цивилизации конкуренция двух концепций явилась единственным позитивом и сутью холодной войны. Всё это подтверждает известный тезис русского учёного-психотерапевта В. Бехтерева: «Каждое общество не может избегнуть ни конкуренции, ни соперничества и борьбы, но в этом заключается залог его будущих успехов и совершенствований», что при всех издержках эволюции конкуренция форм самоорганизации есть единственный путь выживания и движения к оптимальной модели развития.

Постбиполярный период мироустройства и эйфория ощущения «победы» в холодной войне оставили Америке сложное, противоречивое и во многом сомнительное наследство по определению. С одной стороны, Соединённые Штаты считают, что обладают достаточными ресурсами, чтобы всегда настаивать на своей позиции и проводить её в жизнь, невзирая на обвинения в стремлении к мировому господству. В то же время в поведении США прослеживаются именно поведенческие стереотипы времён холодной войны и наличие прошлых и новых внутренних проблем. В результате вроде бы доминирующее положение страны сочетается с реальной возможностью оказаться в стороне от многих тенденций, влияющих на мировой порядок и в конечном счёте преобразующих его.

После окончания холодной войны США, хотя и декларировали себя «победителем» в холодной войне и даже глобальным «лидером», с исчезновением Советского государства потеряли главный ориентир своей самоидентификации и самомобилизации – идеологию внешней политики СССР. В этой связи начинается поиск новых ориентиров и направлений экспансии.

В новом мире «поколение американских лидеров, родившихся после холодной войны» (включающее как тех, кто ранее участвовал в протестных движениях, так и тех, кто окончил школы бизнеса), находит для себя возможным придерживаться той точки зрения, что внешняя политика – это или политика экономическая, или политика, призванная учить остальной мир американским добродетелям. Причём, как представляется, преобладает.

Современный американский империализм не только результат холодной войны с СССР. Его корни лежат глубже – в истоках национального сознания. Надо сказать, США в чём-то становились примером для ряда элит других стран. Лидерство Америки будоражило чувства других национальных элит и призывало их к соперничеству. Они тоже брали на себя роль мессии – спасение человечества то ли от гегемонии Америки, но только уже не построение «светлого будущего» человечества.

Разворачивающийся новый виток гонки вооружений не имеет другой идеологии, кроме как обогащения тех, кто к ней непосредственно лично причастен. Милитаризм, не отделимый от роли мирового гегемона, пропитал все виды накопления в США. Никогда в США не было ни одного значительного центра накопления капитала, который не был бы одновременно и крупным центром военного производства. Военное производство поддерживало и поддерживает всю экономику США и предохраняет её от экономического застоя.

Гражданская война в Сирии и несанкционированное вмешательство США во внутреннюю жизнь этой страны лишний раз подтверждает приверженность Вашингтона гегемонистской стратегии и роли некоего мирового жандарма. Причём в этой стратегии Россия рассматривается как угроза. Так для Вашингтона привычно, и обоснования для этого при желании всегда находятся.

Например, в естественном возвращении Крыма в состав России, в поиске производителя химоружия, в «рядовом случае разборки» неизвестно каких спецслужб и т. д. Подобное уже было в прошлом.

Но при всех издержках и негативных сторонах внешней политики США они объективно являются составной частью нашей цивилизации, присутствуют в мировом балансе сил и цивилизаций, хотя бы для борьбы с расползающимся по всему свету международным терроризмом и экстремизмом. Наконец, США являются инвестором и поставщиком технологий.

Поэтому российской внешней политике и дипломатии необходимо делать ставку не только на военную силу. Соперничество в военной области и раздувание взаимных публичных фобий является стратегической ошибкой. Весь мир невозможно в среднесрочной перспективе настроить против США, так как многие, если не большинство, зависят от их инвестиций и считают присутствие Америки как фактор геополитического баланса в соответствующих регионах мира. Попытка создать пусть временные альянсы с рядом стран Востока чревата тем, что они будут, как было всегда в прошлом, разыгрывать «русскую карту» в своих интересах всё с теми же США. Кроме того, все эти действия будут только укреплять Вашингтон в убеждении о необходимости выполнения взятой на себя миссии.

Поэтому при любых обстоятельствах следует поддерживать коммуникацию, проводить более взвешенную политику и дипломатию, целью которой были бы поиски возможности сотрудничества в разрешении кризисов и конфликтов, нахождение ответов на решение глобальных вызовов человеческой цивилизации.

В современных международных отношениях после распада СССР отсутствует идеология наднационального пацифизма, но она необходима сама по себе как некая альтернатива геополитике. При этом ряд политиков утверждают, что это идеология скептиков, т. е. в мире как были войны, так и будут. Но тем не менее наряду с традиционным укреплением национальной безопасности, включая все силовые компоненты, идеология пацифизма должна присутствовать как человеческая альтернатива примитивному взаимному смертоубийству милитаристов и эгоизму политических элит. Ранее «борьба за мир» являлась важной составляющей внешней политики СССР и давала надежду, что есть некая позитивная альтернатива и её необходимо проводить и осуществлять.

Обозреватель-Observer, июль 2018, № 7 (342).